Бумажный мир

Некоторые вещи, которые человеку нужны, можно купить. Другие купить нельзя, но на них должна быть бумага. Первый вопрос в каждом учреждении всегда звучит так: «У вас есть на это бумага?» На все есть какая-нибудь бумага: на машину, на квартиру, на поездки и даже на себя самого; а у кого нет такой бумаги, точнее говоря, бумаг, того как будто бы вовсе и не было. Ему нельзя пойти в гостиницу, к врачу, в учреждения. А тому, кто хочет получить такую бумагу, нужны еще три другие бумаги, для них еще другие и так далее. Бумаги, разумеется, с печатью. Каждому из нас нужны бумаги, а многие из нас их даже выдают или же оформляют. И не только настоящие чиновники, которые, в общем-то, для этого и существуют, но и учителя, врачи, продавцы, солдаты. Притом не каждая бумага подойдет. Когда-то рассказывали один хороший анекдот про солдата, который с утра до вечера ходил по казармам, брал в руки каждую бумагу, которая ему попадалась на глаза, и при этом все время бормотал: «Это не она, это не она». В конце концов, собралась психиатрическая комиссия и признала, что так дело дальше не пойдет и что солдатика нужно отослать на гражданку. Когда его пригласили вовнутрь, то он бросился по привычке к столу, стал хватать одну бумагу за другой, а когда наткнулся на это решение, пробормотал: «Вот она».

С утра до вечера и с рождения до смерти мы живем среди бумаг: разыскиваем, складываем, теряем или ищем какие-то бумаги. Бумаги и «бумажную волокиту» мы все ругаем, но, в общем-то, чувствуем, что без них, наверное, нам тоже не обойтись, и послушно возимся с ними дальше. Многим кажется, что чем дальше, тем больше. Почему так происходит? Что для нас представляют эти бумаги, для чего они нам нужны?

Обычная бумага, почтовая или упаковочная, нам тоже постоянно нужна, но сейчас речь не о ней. Потому что когда говорят «бумага», то обычно подразумевают именно подписанную бумагу с печатью. Это и привело к наивным представлениям, будто бы бумаги содержали какую-то информацию. Куда там: одна вода. То, что написано и напечатано на бумагах с печатью, для нас, добывающих и ищущих эти бумаги, вовсе не новость. Взять хотя бы бумагу всех бумаг, как сказал бы араб, «Отца бумаг», то есть удостоверение личности. Без него человек как без рук. Но то, что на нем написано, вовсе не сенсация. Никогда не слышал, чтобы кому-то пришло в голову прочитать эту крайне важную бумагу. «Что это вы читаете?» — «Да так, ничего, удостоверение личности. Там столько интересного! Я уже на пятой странице».

Когда человек хочет что-то узнать, он читает газеты, журналы, книжки. Но ни в коем случае не бумаги. Потому что в них содержатся только общеизвестные и банальные вещи: имя, фамилия, место жительства — или же вещи совершенно бессмысленные, такие как, например, номер документа. Обычно бумага появляется на свет таким образом, что ее переписывают с другой, что-то к этому добавляют и, в конце концов, ставят подпись и печать. И так возникает новая бумага. Впрочем, то, что в ней содержится нового, что не переписано, тоже не так уж и ново, потому что перед этим это уже кто-то сказал. Так, например, в протоколе написано то, что я несколько минут назад сказал следователю, а в договоре — то, о чем мы как раз договорились. Если бы там оказалось что-то новое, действительно «новое», то нужно было бы немедленно протестовать: это была бы большая ошибка.

Значит, бумага — это что-то вроде памятки или исторического документа, в котором на последующие века отмечено то, что я, ниже подписавшийся, к примеру, беру себе в жены кого-то? Да, уже теплее. Это, кроме всего прочего, и представляет собой каждая бумага. Однажды, когда все присутствующие умрут, бумага окажется либо в мусорном ведре, либо поступит в архив и станет историческим документом. Но живая, жизненно важная бумага, которую я как раз добываю и ищу, представляет собой еще что-то большее.

Вы приходите в какое-нибудь учреждение, вынимаете из кармана бумагу и подаете ее в окошко. Чиновник или чиновница ее будет какое-то время рассматривать, а потом бросит на вас ледяной взгляд и произнесет эту страшную фразу: «Это недействительно» или «Это уже недействительно». А если вы еще и неуклюже спросите, что же вам с этим делать, то рискуете получить облюбленный ответный удар чиновников: «Что хотите, то и делайте!» или в более вежливой форме «А я откуда знаю?» Значит, в бумаге в подлинном смысле этого слова важно то, что она действительна. Когда она недействительна, то она становится лишь вторичным сырьем или в лучшем случае историческим документом.

Если вы придете в какое-либо учреждение или в полицию, то вы скажете, кто вы такой, то есть представитесь. Но тот, кто будет сидеть напротив вас, не представится, а ответит: «Это может сказать любой!» И что теперь? Сами-то вы, конечно же, знаете, что это не может сказать любой. Если не принимать во внимание тезок, которых, все-таки, не так уж и много, то это может сказать либо склеротик, который что-то перепутал, либо обманщик, который лжет. Только как разубедить разозлившегося чиновника, что вы не склеротик и не обманщик? Именно здесь и вступает в ход бумага. Вы вытягиваете удостоверение личности  — и дело с концом. И хоть это там открытым текстом и не написано, но надо полагать, что предъявитель сей бумаги и есть тот самый тупо смотрящий индивид на прилепленной фотографии и что зовут его Ян Сокол, урожденный Сокол, заводской номер 557 662 АГ. А так как под всем этим стоит печать «ОО ВБ» и неразборчивая подпись вахмистра, то вдруг это становится действительным. Чиновник знает, что это вы, и он уже может начать с вами общаться.

Таким образом, бумага — в отличие от записи в памятке или в историческом документе — действительна. Это значит, что то, что на ней написано, — это не просто так, а на это можно официально положиться. Чиновник, который не обязан вам верить, удостоверению личности верить обязан. Поэтому с каждой бумагой и связаны такие трудности. Бумага улавливает какую-то действительность — прошедшую, как, например, школьный аттестат, постоянную, как, например, удостоверение личности, или даже будущую, как, скажем, вексель, — и в рамках определенных возможностей утверждает, что это действительно так. Но почему все должно быть так сложно? По тем двум причинам, которые я уже упомянул: во-первых, потому, что человек легко забывает, но еще и потому, что человек лжет. А значит, бумаги, бумажная волокита и бюрократия и есть наказания за эти две человеческие слабости. Если бы с нами не могло произойти, что наш друг на вопрос о том, когда он собирается вернуть нам ту сотню, удивленно ответит «Что, какую сотню?», то ни векселя, ни договора бы нам не понадобились. Было бы достаточно слова. Но его недостаточно — и поэтому нужна бумага. На все, что важно. И тем больше их должно быть, чем больше забывчивых и неприличных людей.

Только вот бумаги порождают другие бумаги, одни переписываются с других, и так они продолжают и подтверждают друг друга. Таким образом, наряду с этим миром, в котором мы живем, возникает еще один, параллельный, бумажный мир. И если для нас действителен этот настоящий, то для учреждений действителен только и только бумажный мир. Все важные вещи, которые произойдут, должны появиться и в бумажном мире — в виде аттестатов, подтверждений, протоколов и бог знает чего. А если они там не появятся, то тем хуже: это как будто бы их вовсе и не было. Так, человек, который потерял аттестат, будто бы и не ходил в школу. Тот, кто потерял билет на трамвай, будто бы и не оплачивал его. А тот, кто потерял удостоверение личности, будто бы и не существовал.

Этот второй, бумажный мир, который создают и которым ведают, прежде всего, чиновники, намного более упорядоченный, ясный, и его можно прекрасно удержать в папке или даже в компьютере. Именно поэтому он и предоставляет тем, кто держит его в своих руках, большую власть над миром настоящим. Вспомните, сколько всего вы в своей жизни написали или подписали, и представьте себе, что все это кто-то очень аккуратно хранит в папке и может когда угодно достать. К счастью, сами мы про это уже давно забыли, но в бумажном мире это, может быть, еще где-нибудь и есть. И в один прекрасный день это может выйти наружу. Ужасная мысль, не так ли?

В бумажном мире все предельно четко и ясно, и хотя местами и немного запутанно, специалист точно знает, что что-то было или что чего-то не было: он нашел это в бумагах. Впрочем, может случиться так, что в бумажном мире что-то значится иначе, чем в настоящем. У моего друга был рассеянный отец, который в одном учреждении, где он его как раз создавал в бумажном мире, перепутал дату рождения. Но так уже это у него в свидетельстве о рождении записано, и в бумажном мире он всегда будет на неделю моложе, чем в настоящем. Собственно говоря, не так уж это и важно, но все же: что из этого — правда? А через столько лет человек может начать и сомневаться: это было действительно так? Может быть, права все-таки бумага? Потому что в бумажном мире ничего не меняется. Возможно, в нем что-то и неправильно, но, по крайней мере, неизменно.

Мы уже сказали, что бумажный мир должен существовать потому, что человек забывает, ошибается и лжет. Но сейчас мы должны будем себе признаться в том, что и в бумажном мире все так же. Бумага хоть и не может забыть, но может потеряться, сгореть, куда-то запропаститься. И вдруг на что-то не будет бумаги. Результат от этого будет такой же или, по крайней мере, похожий. Бумага хоть и не лжет, но ее можно сфальсифицировать, подделать. А поддельная бумага — это то же самое, что и ложь среди людей: она не только говорит неправду — это было бы еще пол беды. Но она говорит это так, чтобы кого-то обмануть, солгать. Совершенно так же, как и лжец. Если бы поддельные бумаги распространились, то бумажный мир бы, наверное, распался. А это бы сегодня, скорее всего, означало, что рухнул бы и наш настоящий мир.

Поэтому бумажный мир должен так отчаянно защищаться от обманов. И обычная ложь может нарубить дров среди людей — не говоря уже о лжи бумажной. Экономисты, возможно, считают, что защита купюр от подделок — это, прежде всего, защита денег. Но я считаю, что, прежде всего, это защита бумажного мира: одна поддельная купюра бы еще не заставила обвалиться всю валюту, но если бы это поставило под сомнение надежность бумажного мира, то это был бы, действительно, конец. Значит, все эти печати, подписи и регистрационные номера, контроли и контроли контролей здесь, прежде всего, затем, чтобы мы могли делать вид, что, хотя бы в бумажном мире, все в порядке и на своем месте, что все неизменно и действительно.

Бумажный мир — это удивительная, особенная вещь. Что бы о нем, наверное, сказал amicus Plato, если бы до него дожил? Это и есть тот самый мир идей, где все незыблемо и все существует в солнечном блеске правды, — или же это его дьявольское обезображенное подобие, которому мы все должны рабски служить? Ибо именно так его и видел первый человек, который с ним, видимо, имел какой-то опыт, автор библейского Апокалипсиса: когда он хочет дать понять, какая жуть грядет в этом мире, то он говорит о «начертании (имеется в виду печать) зверя на правой руке», без которого никому нельзя будет ни покупать, ни продавать (Откр.13:16). Так или иначе, бумажный мир стоит нам невероятно больших (бумажных) денег, никто его не любит и каждый его бранит  — но если бы он весь в один прекрасный день исчез, то настало бы нечто невообразимое. И так мы все день ото дня стараемся, чтобы наш бумажный мир выдержал, и уже даже не осознаем, что когда-то он должен был служить миру настоящему.

(1995)

Перевод с чешского оригинала: Екатерина Тоуркова, Прага, 24. 11. 2015